АНТИКОР — национальный антикоррупционный портал
Киев: 9°C
Харьков: 11°C
Днепр: 10°C
Одесса: 8°C
Чернигов: 9°C
Сумы: 10°C
Львов: 6°C
Ужгород: 7°C
Луцк: 6°C
Ровно: 5°C

“После тюрьмы, мне кажется, я стал глубже”. Генеральный прокурор рассказал о заключении

“После тюрьмы, мне кажется, я стал глубже”. Генеральный прокурор рассказал о заключении
“После тюрьмы, мне кажется, я стал глубже”. Генеральный прокурор рассказал о заключении

Генеральный прокурор Украины Юрий Луценко рассказал о своём прибывании в Лукьяновском СИЗО и Менской колонии, где провёл 2 года и 3 месяца в период 2010—2013 годов.

В интервью Дмитрию Гордону, Юрий Луценко рассказал, почему Верховная Рада гораздо хуже Лукьяновского СИЗО.

– Скажите, унизительные процедуры досмотра в тюрьме вы проходили? Раздвигание ягодиц, наклоны? 

– Я проходил все, что проходят люди в такой ситуации. Опять-таки, для меня это было делом принципа. Смотрите, Лукьяновское СИЗО построено в 1861 году. После всех процедур, вами упомянутых, я попадаю в камеру: четыре человека, девять квадратный метров, пять слоев решетки за окном. Верхняя часть окна выбита, наверно, в Первую мировую, дырка в полу вместо туалета, видеокамера. Умывальник с сгнившим носиком, поэтому бинт на него привязан, чтобы не капало, потому что спать вообще невозможно, и где-то в два пальца толщиной грибок на стенах. Нары, две каменные тумбочки из кирпича сложенные, закрашенные. Ну и правила поведения.

Ложусь, засыпаю. К счастью, у меня на Майдане отказало одно ухо в силу, скажем так, перегрузки. Поэтому, если я ложусь на правую сторону – все замечательно, ничего не слышишь. Поэтому я не пропустил почти все, что происходило при перекличке. Тюрьма же оживает в шесть часов. Зэки открывают окна, начинаются пересылки записок, предметов по коням (кони – это ниточки, которыми все это бегает). Идет перекличка, обсуждение новостей. Ну, понятно, целый Луценко, целый министр в тюрьме – это ж классно.

– …что заехал.

– Эпитеты понятные.

– Какие?

– Ну, матерные, нелицеприятные, естественно. Во-первых, потому что мент, во-вторых, потому что политик. Ну и утром встал, а был декабрь, стряхнул снег с головы, потому что окно разбито. И так стал жить.

В первые дни меня сжигало огромное возмущение: как же так? Я свободный человек! Какое они имеют право закрывать меня в тюрьме?! Но я себя успокаивал: ты точно так же сажал людей и должен пройти все те же процедуры. У меня за стеной сидел подозреваемый в убийстве милиционера. Мы оказались на одной доске: с одной стороны – я, экс-министр внутренних дел, на которого не смогли нарыть ничего, кроме незаконного празднования Дня милиции и неправильного устройства своего шофера, с другой – убийца милиционера. Ну и обычные разбойники, грабители, наркоманы…

Мой принцип был очень простой: я такой же, как все. Потому что я хорошо помнил слова отца: “После каждого мягкого кресла – это все равно неминуемо! – власть твоя заканчивается, она временна. И ты должен чувствовать себя таким, как все, и спокойно принимать эти удары”. Поэтому никакого холодильника я себе не завозил. Все продукты висели на окне, как и у большинства.

– А что вы ели? 

– Сейчас… Телевизор стоял, потому что в 70-е годы он был разрешен. Никаких подогревателей, сковородок, унитазов – что там еще у нас считалось шиком? Тем более, никаких ресторанных передач, как кто-то об этом врал. Ничего этого не было. Я жил, как все, принципиально. Мне же намекали: можно душ попросить… Нет, потому что у других его нет. Можно же холодильник… Нет, потому что у других нет.

Когда меня уже через полтора года перевели в камеру, где перед этим был ваш, насколько я знаю, и мой друг [глава таможни Анатолий] Макаренко – вау! Унитаз! Настоящий! (Смеется). Я его увидел впервые за это время. Книжки на полочках! И даже сервиз имени Юлии Владимировны Тимошенко, который мне перенесли в камеру, потому что как раз приехала комиссия ОБСЕ. А так я два года оттрубил в настоящей камере смертников.

– В камере смертников?

– Это… Почему лукьяновский корпус называют “Катькой”? В честь Екатерины II, которая первой выделила деньги на киевскую тюрьму. Деньги, как всегда, украли. Вырыли большую яму, посадили туда зэков. Весной их залило водой насмерть. Был большой скандал. Следующий царь создал комиссию. Короче, лет через 20 построили в честь бабушки в здание в форме буквы Е.

Средний хвостик буквы Е – это спецкамеры для смертников. Потом смертная казнь отменена, поэтому там содержатся пэжэшники, пожизненные. Там я и сидел. Семь замков, один из них электрический с центральной диспетчерской. То есть никто к тебе не зайдет, никто кормушек никаких не откроет – все жестко, как положено. Я знаю, что видео моего пребывания там передавали Януковичу

– Он любил смотреть? 

– Наверное. Ну, я в этом не видел ничего плохого. Ну, если человеку хочется вспомнить молодость, почему бы нет?

– На Юлию Владимировну он смотрел с гораздо большим удовольствием…

– А мы с Юлей встречались в одном автозаке. Сидели в соседних боксах. Она была в глубочайшем шоке. Я в тому времени в тюрьме, по-моему, полгода или даже больше пробыл. Я уже такой: у-у! Уже зэки меня уважали, потому что он такой, как все, не боится, за охрану не прячется. И в тот момент мы встретились с ней. Я научил ее, как передавать малявы при поцелуях, как вести себя с этими…

– При поцелуях?

– Ну а как им их иначе передашь? (Смеется). Раньше было сложнее. В гулаговские времена приходилось их глотать, ну а потом… добывать. А здесь все при поцелуях: в целлофанчик обвязываешь, целуешься и тихонечко передаешь. Разматываешь, публикуешь – так тоже было.

Потом была попытка меня пугнуть, потому что испытание бытовыми условиями я спокойно прошел. Я же служил два года в советской армии. Несмотря на военную кафедру, нас всех загребли: была демографическая яма – дети детей войны. Поэтому для меня это не было ново. Единственная проблема – что очень узкое пространство. И психологически гнетет то, что ты на одной доске с теми, кто убивал. А я точно знаю, что не виноват. Меня это очень жгло, жажда мести распирала. Но в тюрьме мне очень везло: ко мне попадали нужные книги в нужный момент. Я бы и сейчас ничего лучше не придумал.

Первая книга, которую я там прочел, была “Дхаммапада” – священные тексты буддизма. До сих пор помню: “Месть разрушает душу глупца так же, как алмаз рвет скалу, породившую его”. В тот день я отпустил это все. Я себе дал зарок, что ни секунды не потрачу на месть по отношению к тем, кто давил меня. Но тех, кто давил страну, буду доканывать.

– Неужели никому не отомстили?

– Никому из тех, кто устроил мне эти два с половиной года, вырванные из жизни, я не мстил. Ни одному человеку.

Второе испытание было страхом. Прогулка раз в день. Винтовая лестница ведет в дворик, размером девять квадратных метров, единственное удовольствие – без крыши, то есть воздух. Я с тех пор вообще без шапки хожу, ну, разве что мороз уже за 20, надеваю, потому что это кайф, когда на тебя падает капля дождя, снег, и даже птичка, привет передаст. Плюс турник на такой высоте (показывает – с полметра), я лежа отжимаюсь, и круги. По камере я делал пять шагов – там больше места нет: окно-дверь, окно-дверь, окно-дверь, а на прогулке – семь шагов. Пять-два, два-семь. И так два года. Солнце движется по небу, решетки на стене отображаются. Уже через полгода я знал точно, сколько времени – часы запрещены! – по этим решетчатым теням. И один раз…

Меня водили в коробочке – четыре охранника. Потом по нашему обычному разгильдяйству их стало три, затем два и, наконец, один. И вот сначала четверо ведут меня по этой винтовой лестнице. И вдруг они говорят: “Ой, мы сейчас вернемся. Подождите”, – и исчезают. А в это время мимо меня проходит двадцаточка черной масти – то есть, классические зэки. Никто не бил, но каждый легоньким движением руки показывал, куда он будет бить: кто-то под печень, кто-то под горло, кто-то под… Так, не больно, но достаточно чувствительно.

Я сгруппировался, естественно, зажался в стену. Думаю: “Если нападут, человека три-четыре завалю, а дальше уже будь как будет”. Но они показали, как это будет, и ушли. Я спустился вниз и приказал себе вычеркнуть это из головы. Вспомнил об этом, когда уже давал интервью после тюрьмы.

Мой любимый фильм – “Апокалипсис” Мела Гибсона. Там ключевой момент: помните, отец с молодым сыном возвращается с охоты, увидев племя перепуганных людей, которые куда-то бегут… Он говорит: “Вырви страх из сердца. Страх заразный”. Вот и я просто его выбросил. Потом было еще несколько более жестких проб, но ничего не получилось.

– Вас не били ни разу?

– Избиения не было ни разу. Физические попытки были.

– То есть ударил кто-то из зэков?

– Попытался, скажем так. И не один. Но я тоже не маленький, поэтому все это прошло… Зэки меня зауважали. Самое главное, что вызвало их уважение, – то, что живу, как все. И еще одна причина – моя Ира. Фактически она меня из тюрьмы спасла.

– Супруга к вам часто приходила?

– Каждый божий день. Сначала запускала простых зэчек [жен простых зэков], а потом заходила сама. Она еще не была ни депутатом, никем. И где-то через год, когда я, помню, иду на свиданку, слышу, из окна зэки орут: “Луценко, передай жене уважуху. Она у тебя настоящая. Она научила наших быть настоящими женами”. Я считаю, что это была высшая степень похвалы.

Что еще сказать? Тюрьма, конечно, интересное место. Хороший опыт. Я бы всех госслужащих на месяц туда отпускал. Очень полезно. Если говорить серьезно, то меня, конечно, поддержали… Первой, как я уже сказал, попалась “Дхаммапада”. Потом мне пришло письмо великого Евгена Сверстюка, затем написал Левко Лукьяненко, другие великие люди. Они мне сказали: “Не трать время ни на что. Работай над собой. Никакого телевизора, никаких газет – все это суета”. И тут мне попадает книга Карела Чапека, которого мы все знаем по “Войне с саламандрами”. А оказалось, у него есть грандиозная книга “Беседы с Масариком”. Томаш Масарик – первый президент Чехии, философ. Фраза такова: “Вечная жизнь наступает не после смерти. Она начинается со дня твоего рождения. Работай над собой каждый день. Делай что-то полезное для людей, для себя и поднимайся каждый день по ступеньке лестницей жизни. Не остановись ни на один день, не пропусти его”. Для меня это было самое важное.

– Что вы делали?

– Слава богу, мне разрешалось много книг. Я их читал запоем, одновременно три-четыре. Чай (выпивал три литра воды – пластиковую коробку) и чтение по 15 часов в сутки. Обычная норма – 300 страниц. Книги меня спасли. Ты берешь ее, открыл…

– …и уходишь…

– Все, ты уже ушел. Сегодня ты в Японии с “Алмазной колесницей” Акунина, завтра – на Балканах с “Пейзажем, нарисованным чаем” Павича, послезавтра – в Латинской Америке с Борхесом. Все хорошо, и ты учишься. Конечно, это был бесконечный диалог, который я вел сам с собой. Я понял, в чем был виноват – в поверхностности, в том, что относился и к жизни, и к политике неглубоко. После тюрьмы, мне кажется, я стал глубже.

Кроме того, тюрьма – очень интересное место, где ты встречаешь людей, казалось бы, совсем других. Но на самом деле она – не самое опасное место. В Верховной Раде намного опаснее…

– …и люди там похуже…

– Да, концентрация плохих людей там намного больше, чем в Лукьяновском СИЗО, смею сказать. В тюрьме они разные. Конечно, есть совершенный воровской мир, есть оступившиеся, есть хитрящие, есть невиновные. Всяко было. Любимая история… Где-то уже к концу второго года моего сидения – впереди оставались еще полгода лагеря! – мой бедняга-вертухай случайно привел меня как раз, когда выходила двадцатка “черная”: 19 огромных, здоровых мужиков красивых – классическая “черная” зэковская камера. Перед ними авторитет стоит. Ну, ни хрена! Если помните “Холодное лето 53-го года”, один в один. Скуластый, узкоглазый, с наколочками Ленин-Сталин, с мастями, с надписями “бей ментовских сук”, “кор” – коренной обитатель тюрьмы. Ну, дети сразу отключаются: буду говорить так, как было.

– Да, да…

– Между нами два метра. Мой бедный вертухай не может попасть ключом, а в двери семь замков. Его трясет с перепугу. Между нами метр. Авторитет на меня показывает: “Министр, (сплевывает) бл…дь?” – “Да”, говорю. – “Не х…ево, бл…дь!”. Молчу. Он: “Ладно, министр, не сцы. У нас к тебе претензий нет. Ты нам не подбрасывал”. Я действительно в МВД запретил любые подбрасывания пистолетов, наркотиков… Работать надо головой. Но тут же надо ответку… Поворачиваюсь: “А ты – авторитет (сплевывает), бл…дь?”. Конечно, все офигели. “Да!”. – “Тоже не х…ево, – говорю. – Ладно, авторитет, не сцы. Передай Резо (это смотрящий по тюрьме), что у меня тоже к нему претензий нет”.

– Класс!

– Тут вертухай меня вталкивает, закрывается изнутри: “Что вы творите?” Я говорю: “Нормально. Диалог миров”.

– Диалог миров.

– Это нормально. Понимаете, люди там более простые, такие, как есть. Они на себя надевают меньше этих защитных луковичных одежек. И зэки относятся к человеку, у которого есть свои принципы, который не сгибается и не сдается, тоже нормально. Да, мы абсолютно на разных сторонах, но как личность, мне кажется, я там заслужил уважение. В лагере было легче – это уже просто пионерский лагерь. Типа ты можешь уйти в любое время на свой прогулочный дворик – где-то метров 20 квадратных. У тебя есть санузел, кровать, а не нары.

– А чем в Менской колонии занимались? Работа какая была?

– О, это любимое занятие было. Сначала я шил рукавицы, прошел технику безопасности расписался в журнале (смеется). А потом рукавицы, которые я нашил, Ирка скупила в тюремном ларьке, напечатала на них кулак “Народной самообороны” с надписью “Украина в твоих руках” и начала раздавать на митингах. К тому моменту она уже была депутатом.

В одну ночь у меня вынесли все швейные машинки. Подумали и переключили меня на новую серьезную работу – клеить конверты. Большие и маленькие (смеется). Работа, конечно, идиотская, но она давала возможность быстренько сделать норму и читать. В тюрьме самое дефицитное – это быть наедине. И в той мастерской у меня был самый кайф. Потому что хлопцы смотрели бесконечную эту фигню по телевизору. Причем зэки (даже зэки-менты) смотрят сериал “Менты”, который не соответствует жизни ни на йоту. Они смотрят все эти бесконечные криминальные истории, весь этот бред а-ля русс, а я сижу, читаю книжки. Один!

– Что вы ели в тюрьме?

– То, что все едят.

– Например?

– Ну, смотрите. В тюрьме никто практически не ест то, что разносят, из того, что разносят. Чтобы вы понимали: это огромный бидон, в который сегодня заливается дерьмо под названием щи, на другой день – дерьмо под названием перловка (причем содержимое не имеет отношения ни к щам, ни к перловке). В основном, процентов на 80, зэки едят передачи. Единственное тюремное, что мы едим – картошка в мундирах, потому что она и есть картошка. Почистил – и нормально. То есть, что можно сделать с продуктами, чтобы они воняли так и выглядели так, я до сих пор не знаю. Меня на кухню не допускали за пайкой, потому что очень боялись моих контактов и в тюрьме, и в лагере. Меня даже голосовать выводили на участок в пять утра, а не в шесть – максимальная изоляция.

На самом деле, смотрите. Приезжаю в лагерь, никаких передач еще нету. Товарищи тебя чем-то подкармливает. Они идут на кухню, приносят. Потом один из них сидит и часика два выбирает волоски курятины из чего-то зеленого такого, цвета и консистенции детской неожиданности. Вот он их навыбирал, сложил… Потом берет два лезвия на проволоку, подключает в электрику – и на них жарит. Получается некий кусочек курятины. Сегодня этот кусочек съест один, завтра другой, послезавтра третий. Всю остальную консистенцию есть в принципе невозможно. Потом подошли продукты.

На меня очень обижались зэки, потому что до моего прибытия можно было заказывать в Мене борщи и все остальное. Приехал Луценко – это запретили, и стали жить по тюремным правилам. Потом, кстати, мы их изменили.

В первую мою свиданку – мне через два с половиной года разрешили свиданку с женой не через решетку, а, скажем прямо, на диване, на котором до этого было тысяч 10 людей, в комнате – понятно, что тоже в тюрьме. Ну, как у всех. Но я к чему веду? Мы с ней тогда, конечно, и поцеловались, и обнялись, и все, что могли в таких условиях… Но среди ночи начали писать изменения к Кримінально-виконавчому кодексу о том, чтобы можно было иметь спортинвентарь, о том, чтобы разрешить домашние передачи и много чего еще. Сейчас либерализовали все эти вещи. Но тогда, я еще раз говорю, жил, как все.

А с женой опять была история. Ее не пустили ко мне на свиданку вместе с немецким, американским и европейским послом. Помню, был снег с дождем, такой пронзительный ветер. А когда сидишь в тюрьме, у тебя чуйка появляется. Я сижу за километр от дверей и чувствую, что где-то Ира рядом, уже ходуном что-то во мне ходит. Ну и потихоньку зэки уже передают, что твою там не пускают, скандал и все остальное.

Я, естественно, пошел к начальнику колонии, который срочно вызвал зама [из управления исполнения наказаний] Черниговской области. Тот очень хотел меня “тренировать”. “Смотри, мужик, – говорю. – Со мной ты можешь делать все, что угодно. Но я тебе ни на йоту не отдам своего права один раз в день звонить и иметь свидание со своей женой как адвокатом. Это мое право, и ты хрен что сделаешь с этим!”. Он с усмешечкой: “А я тебе не дам. И что ты мне?” На это я спокойно отвечаю: “Я сейчас выпаду отсюда, со второго этажа. В принципе жив буду, но тебе хана, – говорю. – Считаю до пяти”.

– И выпали бы?

– Конечно. В чем проблема – со второго-то этажа? Но суть в другом. Приходит несчастный начальник колонии. Вы же понимаете: старый дед, который нормально жил. И тут привезли ему такого…

– …пассажира…

– …клиента. И он говорит: “Юрий Витальевич, мы вас Христом-богом молим. Ну не можем мы пустить этих послов к вам до выборов”. “Каких выборов?” – спрашиваю. “В Америке”. Я расхохотался: “Послушайте! Где я, а где Барак Обама? Мы, конечно, в бараке оба, но не до такой же степени. Вы что, с ума сошли?” А он продолжает: “Смотрите, мы их к вам после выборов пустим. А за это мы вам свидание с женой разрешим”. Ну призовой кост (от анг. сost – стоимость. – “ГОРДОН”).

До сих пор в моем деле есть это заявление. “Згiдно статтi Кримiнально-виконавчого кодексу прошу надати менi довготермiнове триденне побачення з моєю дружиною Луценко Iриною Степанiвною з метою зняття депутатської недоторканностi”. Подпись – Луценко. Ржала вся тюрьма, потому что “з метою зняття недоторканностi” – это, конечно, было прикольно. В общем, книжки, юмор, в том числе по отношению к себе, и любовь моей жены помогли мне остаться человеком и там. Сегодня считаю, что это было нужное испытание.

– Нужное?

– Конечно. Для того чтобы я стал таким, как сегодня, это было необходимо. Мне, конечно, безумно жалко времени, когда сидишь и чувствуешь, как песок жизни, любви просыпается сквозь твои пальцы. Лина Костенко написала, наверное, самые важные в моей жизни слова: “На цій землі головне – набутися разом”. У меня из-за бреда какого-то забрали два с половиной года возможности побыть со своими, зато я получил сполна возможность подебатировать с собой. Поэтому сегодня, когда меня критикуют, я достаточно спокоен. Так, как я себя – по-украински вiдшмагав…

– Хорошее слово, да… 

– …отхлестал, никто не сможет. Мы же способны скрывать все, но лишь до того момента, когда смотрим в зеркало, в свои глаза.

– Минуты отчаяния у вас были хоть раз? Вот когда хоть вой?

– Нет. Так бывало позже, но в тюрьме – никогда. Расскажу еще такой момент. Читают приговор. Абсурд полный, но читали много часов. Мы с Ирой взяли книжку Лины Костенко и закладочку: я ей показываю стих тот, что я хотел бы ей почитать, она мне. Так и коротали эти несколько несуразных часов. И вдруг они доходят до того, какой же срок мне дают. Бедная [судья] Оксана Царевич останавливается, передает листок знаменитому судье Волку. Тот читает, офигевает… и объявляет перерыв. Оказывается, забыли вписать, сколько (смеется). Вышли, созвонились, зачитали: моих четыре года.


Теги статьи: ЗаключенныеМенская колонияЛукьяновское СИЗОСИЗОЛуценко ЮрийГенпрокурор

Дата и время 22 января 2019 г., 17:28     Просмотры Просмотров: 1145
Комментарии Комментарии: 0

Похожие статьи

Юрію Луценко доведеться "сісти". Разом з Ложкіним, Гонтаревою і Філатовим?
В выигрыше Зеленского на выборах Луценко усмотрел победу курса Порошенко
"Ты заложил фундамент новой Украины": Луценко поблагодарил Порошенко

Зеленский: Мы будем назначать новых людей
В Лукьяновском СИЗО не хватает бюллетеней и кабинок для голосования, - Денисова
Суд оштрафовал известного журналиста на 357 тысяч за фото Порошенко с бандитом Нариком

Луценко о супруге: "Ира у меня больше "порохобот", чем я"
Надія Савченко прийде на прийом до Луценка поспілкуватись щодо його заяв
Адвокат Луценка рятує від слідства активи відомих одеських бізнесменів

Правоохранители задержали мужчину с полумиллионом долларов. Деньги якобы предназначались для взятки Луценко и Матиосу
Я считаю себя успешным Генеральным прокурором, - Луценко
Из тюрьмы в Житомирской области сбежал заключенный

Комментарии:

comments powered by Disqus
loading...
Загрузка...

Наши опросы

Кто станет президентом Украины?





Показать результаты опроса
Показать все опросы на сайте
0.505748