АНТИКОР — национальный антикоррупционный портал
Киев: 1°C
Харьков: 3°C
Днепр: 5°C
Одесса: 4°C
Чернигов: 0°C
Сумы: 1°C
Львов: 6°C
Ужгород: 5°C
Луцк: 5°C
Ровно: 5°C

«Они взорвали терминал, потому что поняли, что могут потерять аэропорт»

«Они взорвали терминал, потому что поняли, что могут потерять аэропорт»
«Они взорвали терминал, потому что поняли, что могут потерять аэропорт»

«У нас лучшие, храбрые солдаты. Когда они знают степень риска, понимают, как мы будем действовать, они смело и инициативно задание выполняют». Комбриг Евгений Мойсюк о Донецком аэропорте, рейдах и особенностях действий врага.

«... Я могу вам назвать свой позывной, но зачем? Я и так меняю его каждые две недели», — улыбается комбриг 81-й десантно-штурмовой бригады Евгений Мойсюк.

«Серьезно? А как вы их всех запоминаете? » - удивленно спрашиваем 36-летнего полковника.

«Носим с собой на бумажке, или на руках пишем», — говорит он.

Правила и их соблюдение для Евгения — не что-то из серии желаемого, а понятные и аргументированные требования, по которым должны действовать военные.

Евгений Мойсюк — опытный военный, десантник, прошедший миротворческие миссии в Ираке и Косово. В разговоре он не раз подчеркивает, что на войне любую задачу, даже сверхтяжелую, нужно выполнять.

Правда, при этом надо быть откровенным со своими бойцами — они должны понимать, что их ждет впереди.

Таких тяжелых задач Мойсюку и его бойцам приходилось выполнять немало. Мойсюк не из тех, кто отсиживается — иногда он сам ведет своих бойцов в бой.

Летом 2014 года с ними пробивался по тылам боевиков от Артемовска до Шахтерска, принимал огонь и силы боевиков на себя — чтобы коллеги-десантники из 95-й бригады добрались до наших подразделений, заблокированных на границе с РФ, а с декабря 2014 года командовал обороной ДАП.

Его бойцы были последними, кто держал аэропорт.

Сейчас полковник Евгений Мойсюк — комбриг 81-й десантно-штурмовой бригады, обладатель двух орденов Богдана Хмельницкого II и III степеней.

Личная история Евгения достаточно типична. Пример другого военного — старшего двоюродного брата, который служил в ВДВ — после чего школьник черновицкой физико-математической школы решает стать именно защитником Отечества. В итоге — поступление в желанное учебное заведение.

Евгений попал в Одесский институт сухопутных войск со второй попытки — первый раз 16-летнего парня туда не взяли.

После окончания вуза начал службу в 25-й бригаде, которая тогда базировалась в Болграде Одесской области.

Что было дальше и как воюет комбриг и его бойцы на фронте вот уже два года — в рассказы ниже.

Косово и Ирак по сравнению с этой войной  это абсолютно мелочи

— Я был командиром разведвзвода, затем меня назначили командиром роты. Пришлось выполнять обязанности начальника батальона, потому что наш начальник в командировку в Ирак убыл с первой ротацией.

Начали набирать еще две роты десантников в Ирак. Не все хотели туда ехать, а я — да.

Это однозначно был полезный опыт. Ведь до этого я служил преимущественно со срочниками, а в контингенте собрались контрактники, да еще и старше меня лет на 10. Мне тогда еще и 25 не было.

Теперь могу сказать, что Косово и Ирак по сравнению с этой войной — это мелочи. Это все равно что учения самого слабого пошиба.

Что я нового вынес из этой войны? Я и так это знал, но сейчас закрепилось еще больше: чтобы выполнять боевые задачи, нужно к ним серьезно готовиться, не жалея ни себя, ни людей в ходе учений.

Учения должны быть сложнее реальных боев. В декабре у нас были бригадные учения. На них личный состав, начиная от меня и до последнего солдата, вымучился гораздо больше, чем выполняя боевые задачи на второстепенных направлениях.

Появилось понимание, что кроме теории, практики, тактической подготовки и стрельбы — предстоит еще существенная психологическая подготовка.

Например, военнослужащий выполняет наступательное упражнение, движется, ведет огонь, прыгает в окоп — но противник при этом будет пытаться его выбить.

На учениях над военными работают патронами из пулемета или автомата. Пули свистят. Надо, чтобы бойцы этого не боялись. Тогда уже в первом бою солдат не будет пугаться. Это уже бывалый солдат. То же касается танков, мин, взрывов, снарядов.

Наша задача — сделать так, чтобы он пошел в свой первый бой таким бывалым солдатом.

Для меня война началась, когда я был командиром батальона в 25-й бригаде, получил задачу выйти на прикрытие государственного границы в марте 2014 года в Амвросиевку.

В пункте пропуска Успенка — это кратчайший путь от российской границы до Донецка — россияне пытались ввести свои «миротворческие подразделения».

Мы получили задание не допустить, чтобы зашли чужие войска. Тогда я понял, что такое информационная война.

Представьте: стоят в одну шеренгу 15-20 корреспондентов российских СМИ, а 4-5 клоунов пытаются создать впечатление у этих журналистов, что масса людей препятствует движению техники, начинают прыгать под гусеницы.

То есть группа людей небольшая, а создается такая картинка, там весь Донецк перед нами стоит и не пускает.

Мы пытались действовать решительно. Стали под Амвросиевкой, заняли район обороны. К нам подходили разные «полуволонтеры», «доброжелатели», «бывшие афганцы, чернобыльцы». Хотели прощупать, к чему мы готовы.

Они: «А вот если россияне введут миротворцев?» Говорю: «Хана всем миротворцам».

Думали, что это только я так говорю. Начали спрашивать солдат на КПП. Те им отвечали: «Да пусть заходят».

Возможно, это тоже было сдерживающим фактором.

Пока мы стояли под границей, другие подразделения освобождали Славянск. На нашем направлении было относительное затишье.

В наших действиях в то время была еще какая-то нерешительность. Я как бы знаю, что противник рядом, оружие, граница — но есть милиция, СБУ, которые должны этим заниматься, это еще не мое дело.

Пытались понять, когда нам можно вмешиваться, а когда — нет.

Я принял решение поставить блокпосты. Тогда была информация, что россияне курсируют вдоль границы, пересекают ее.

Помните бородатого сепаратиста Бабая? Его пытались вывезти на лечение в Россию после ранения. А мы неожиданно для них выставили блокпосты. Вот они на нас и нарвались. Там стояла третья рота, их встретила и всыпала.

Они не поняли, кто мы и сколько нас, спешились. Тогда им наши хорошо дали — не менее 7 человек погибли, около 10 раненых было, сепары едва сбежали. Так что Бабая через наши блокпосты они вывезти не смогли.

Затем наш 1-й батальон пошел дальше вдоль границы, в Зеленополье. Мы в палатках не спали — знали, что по нам будут работать с «Градов». Я лично спал в глубине где-то 1,20 или 1,30 метра.

Как гробик — сверху брезент, палатка, потому что шли дожди. Туда все равно затекало, но мы все жили ниже уровня земли.

А вот тому подразделению, что нас там сменило, не повезло — их потом обстреляли из «Градов» — это был первый случай с большими потерями.

(В результате атаки боевиков со стороны границы с РФ на позиции сил АТО под Зеленопольем утром 11 июля 2014 года погибли 19 военнослужащих, 93 получили ранения — УП).

Потом нас вывели на восстановление боеспособности, потому что мы около 4 месяцев уже были в АТО.

В этот момент со стороны России на пограничные участки начались наиболее интенсивные атаки.

Я уже знал, что те, кто там остались (72-я, 79-я бригады — УП), практически в окружении, поэтому необходимо как можно быстрее приводить себя в порядок. Я был уверен, что мы пойдем туда, им навстречу.

Так и получилось.

Мы умудрились выжить основном благодаря нашим разведчикам

В 20-х числах июля 2014 года мы вышли в рейд — через Дебальцево на Шахтерск, на Саур-Могилу.

Мы двигались первыми, за нами шла 95-я бригада. Но нельзя сказать, что мы делали какой-то коридор. Потому что мы пробиваем, а за нами все снова смыкается. 95-я идет и снова пробивает.

Мы начали движение со стороны Артемовска, обошли Дебальцево (его еще тогда не освободили), прошли на Некишино, Каменку. Зашли в восточную часть Шахтерска с севера, затем прошли на южную часть.

У меня была четкая информация, что в Шахтерске сепаратисты собрали не менее тысячи бойцов из Кутейниково, Иловайска, Харцызска. Там мы взяли в плен около десяти сепаратистов, которые это подтвердили.

Я думаю, что у человека, который планировал наш рейд, было два варианта: если получится, я дойду сразу до Саур-Могилы и создам условия, чтобы вышла 79-я бригада. Второй вариант — я должен был оттянуть на себя войска противника и дать возможность 95-й бригаде обеспечить выход войск из окружения, для этого сразу за нами шла 95-я.

Сработал второй вариант. 95-ка обошла меня и захватила первый раз Саур-Могилу, обеспечила выход 79-й бригады из этого окружения. Поэтому главную задачу они выполнили.

Мы шли прямо по логову боевиков, останавливались на отдых, даже спали. Есть, правда, совсем не хотелось — то ли от жары, то ли от волнения, но приходилось себя заставлять. Так и шли по тылам врага.

Вам трудно представить, как мы умудрились выжить? В основном благодаря нашим разведчикам.

Вот у меня есть «Эмиль». Он со своей группой шел впереди. Только на пути к Шахтерску они выявили три засады врага. Благодаря ему и выжили.

У «Эмиля» вообще было наиболее результативное подразделение. Еще под Дебальцево именно они нашли место, где его можно обойти без потерь.

При этом они там уничтожили группу 5 человек, забрали оружие. Тогда я впервые увидел эти российские РШГ (ручная штурмовая граната) с прицельной дальностью стрельбы до 600 метров.

Они еще и машину их захватили. Приезжаю, спрашиваю: «Откуда?»- «У сепаров отжали». Они на этой машине потом работали дальше.

В Шахтерск они уже на частично бронированном «Урале» заходили, за ними БРО («бойова рухома охорона» — А) — танк, две БМД; главные силы батальона. В Шахтерске они проскочили засаду, зашли вглубь.

«Урал» подбили, водителя ранили, танк еще дальше проскочил. То есть они, значит, в таком мини-окружении, от нас где-то километра на полтора. Там был короткий бой — сепары испугались.

Благодаря этой разведке мы нормально прошли, потому что были готовы — они выявили все, что можно было.

Так и между Могилой Острой и Шахтерском. Я только ехал за ними, видел — машина валяется, их 200-е.

Кстати, часть населения в Шахтерске нам давала информацию. Машину нам пригнали. Приходили и откровенно говорили: «Они на площади в центре Шахтерска, 15 минут пешком от вас. Там целый лагерь, ударьте по ним из артиллерии». Я серьезно говорю. Он здесь живет и говорит мне: «Ударьте по ним из артиллерии».

Но мы не ударили. Возможно, зря. Я об этом думал. Мы бы могли там такие потери нанести ... С той тысячи человек, как минимум, 400 были в палаточном городке в 15 минутах от нас. Но это центр города, и мы не ударили.

 

Бои продолжались на двух перекрестках в окрестностях Шахтерска, которые мы держали несколько суток. Пока мы оборонялись на этих перекрестках, у нас погибли два бойца, один раненый средней тяжести и много легких.

В Шахтерске был еще такой случай. Нас очень сильно доставали минометы. Поставил задачу «Эмилю» — надо их найти, чтобы можно было уничтожить. Он вместе с другом-офицером и еще тремя солдатами пошли. Были в обычной форме, просто сняли желтые ленты и шевроны.

Город неизвестный, кругом противник. Но эти пятеро прошли, встретились первый раз с сепаратистами, но те их приняли за своих.

Потом еще каких-то сепаров — но все было нормально.

Противник не ожидал такой «наглости» — наши же, не скрываясь, ушли. Но представьте себе, сколько надо иметь храбрости, чтобы это сделать. Ты идешь, понимаешь, что вокруг ходят чужие, это враг.

И вот встречает их группа боевиков, человек 20. Остановили, подошли: «Вы кто?» Начали опрашивать.

А мы перед этим взяли в плен людей, имевших информацию, какие группы в Шахтерске, кто командир. Вот группа «Эмиля» им отвечала на все эти вопросы.

«Что ищете?» — «Вот, нас назначили охранять артиллерию, а мы не знаем, куда идти. Идем в школу».

Они: «Да нет, ее вчера переместили, она у стадиона». — «А где это?»

И вот, берет этот сепаратист карту и показывает, где их артиллерия ...

При выходе из Шахтерска тоже был бой. Тогда у нас были большие потери.

Они подорвали терминал, так как понятно, что могут потерять аэропорт

В конце декабря 2014-го мы заменили 79-ю бригаду в районе Донецкого аэропорта.

У меня в подчинении были два батальона. Среди них тогда, как и сейчас, контрактников почти не было. Эти два батальона — это мобилизованные и добровольцы.

Они уже многое умели, но это люди, которые до АТО работали учителями, бухгалтерами, шахтерами — им не хватало опыта.

В рамках операции в январе одной из наших задач было деблокировать аэропорт — пытались овладеть монастырем в селе Веселом, что вблизи аэропорта. Если бы мы его заняли, это увеличило бы нашу зону влияния, мы смогли бы спокойно обеспечить личный состав в аэропорту всем необходимым.

Во время одной из таких попыток я туда выходил с бойцами моего 90-го батальона и 2-го батальона 93-й бригады, которая меня не знала. Это был сводный отряд, я для них был чужим командиром.

Пришлось говорить: «Кто вам еще нужен? Я полковник ВДВ, командир бригады, выполняю задачу максимум командира роты и иду с вами. Кого вам еще пригласить — президента?» Они все колебались, но пошли.

Монастырь мы так и не взяли. На это есть много причин.

Во-первых, решение сделать эту попытку принималось очень быстро, времени на подготовку не было. Танки противника «разряжались» по терминалу почти каждый час, поэтому мы должны были действовать максимально быстро. Во-вторых, это был сводный отряд из разных подразделений, степень готовности к совместным действиям была невелика.

Целью этих боев в Песках, Спартаке, Веселом, куда зашла 93-я бригада, создать тактическое преимущество, поджать еще ближе к Донецку противника и сделать оборону аэропорта устойчивой.

Даже сейчас аэропорт у нас как на ладони, все видно. Если бы не было ограничений на применение оружия, там можно было бы нанести противнику большие потери. Для противника ДАП — как дамоклов меч, который постоянно над ним висит.

Потому что если до Луганска далеко, и у него там есть буферная территория, то с ДАП все просто — мы почти в Донецке.

После того, как боевики впервые взорвали терминал, мы пытались еще раз разблокировать бойцов и захватить дополнительные сооружения, чтобы расширить зону влияния. Подразделение, пошедшее к терминалу, возглавлял очень храбрый человек — командир 90-го батальона подполковник Олег Кузьминых.

Он лично отводил свой батальон и попал в плен.

... Думаю, не стоит рассказывать о деталях этой операции, потому что еще не все закончилось. Где гарантии, что сейчас через два-три месяца нам не нужно будет там что-то делать? И часть тех планов, которые мы пытались реализовать, снова будем реализовать. Поэтому это не очень уместно.

Полковник Кузьминых попал в плен с частью своего личного состава. Часть отошла, часть зашла прямо в терминал.

Мы знали, что боевики контролируют первый этаж (подземный паркинг). Я так понимаю, что есть сеть подземных коммуникаций. Боевики со стороны Донецка вошли на подземный паркинг благодаря этим коммуникациям. Его невозможно было контролировать.

Я здесь немного объясню. Специфика здания такова, что второго и третьего этажа практически нет.

Есть первый этаж, затем большая коробка, балкончики по периметру, в центре пусто, и только на самом верху потолок. То есть второго и третьего этажей в центре практически не существует.

В последние дни наши бойцы удерживали эти два балкончика. Враг подошел с другой стороны. Когда все только начиналось, количество личного состава была невелико, и мы не могли контролировать все лазейки.

Одну из них и использовал враг.

Когда боевики поняли, что не могут захватить терминал, то решили его разрушить.

Пожалуй, ДАП для них тоже был неким символом. Потому что они могли его с самого начала стереть с лица земли. Но этого не делали. Они перешли к этому, только когда поняли, что нас по-другому оттуда не выдавить.

У них нашлись два или четыре отважных экипажа танков, которые подъезжали к аэропорту со стороны Донецка, разряжались, уезжали, загружались боеприпасами, и снова разряжались. Били по углам.

Представьте себе прямоугольное здание терминала, от обстрелов оно сыплется, по этим руинам они спокойно залезали наверх. А наши — внутри. Стены, потолок перед ними оседают и падают. Они ничего не могут сделать и ничего не видят.

Затем боевики поднялись еще выше вверх по этому разрушенному зданию и полностью взяли под контроль верхний этаж.

Только от освобожденного позже из плена Рахмана я узнал подробности того, что там произошло. Он рассказал, что для этого подрыва сепаратисты притащили очень мощные противокорабельные мины (зарядтаких может быть эквивалентен от 400 кг до 1 тонны тротила — УП).

Эти мины сбросили с верхнего этажа, который контролировал противник. Нашим бойцам на голову. Одна не сдетонировала, бросили вторую, тогда сработали обе. В это время я с другими командирами находился в пункте управления — в подвале в с. Водяное (не менее 6 км от терминала — УП), и нас там сильно затрясло. Представьте себе, что почувствовали те, кто был в терминале.

Детали этих подрывов сих пор до конца не известны.

Есть храбрый и волевой солдат из 90-го батальона с позывным «Север». Он был правой рукой погибшего героя Украины Ивана Зубкова.

Север помогал в организации обороны, а когда Иван Иванович погиб, взял на себя часть этих полномочий. Он помогал завезти туда Рахмана.

Север говорит, что до этого мощного взрыва в терминале двое суток (18, 19 и утро 20 января — УП), был относительный покой. Наши батальоны (из 25-ки, 95-ки, 93-ей) в это же время атаковали Спартак, Пески; роты, батальоны работали, наступали ... Те полтора-два дня, пока мы давили со всех сторон — в терминале было тихо, они смогли отдохнуть и организовать по-новому систему обороны.

И хотя наши атаки не удались, противник же не знал, планировалии ли мы следующие попытки.

Я думаю, что они взорвали терминал, потому что поняли, что могут потерять аэропорт.

После второго мощного взрыва связь с бойцами была потеряна.

Начальник разведки 81-й бригады Андрей Гречанов «Рахман» пешком пришел из терминала, доложил обстановку. Тогда группа под его руководством на трех МТЛБ отправилась в аэропорт, чтобы эвакуировать раненых и остальные вывести пешком.

На пути к терминалу машину Рахмана подбили, она перевернулась, погиб механик-водитель. У Рахмана были ожоги глаз, его практически вывели оттуда.

Так закончилась последняя попытка эвакуировать из терминала людей.

Какие были ошибки и почему мы потеряли аэропорт?

Мне кажется, что еще не время об этом говорить. Я понимаю, что все ищут чьи-то ошибки, хотят чьей-то крови. На самом деле там все — от солдата до начальника Генштаба — приложили максимум усилий.

Пожалуй, большего и нельзя было сделать.

Представьте себе: на предпоследнем этапе, до того, как наши пошли на Спартак и Пески, были попытки деблокировать, снять это напряжение. Боевики были очень близко, было настолько трудно, что личный состав в терминале вызвал огонь на себя.

Противник 

Противник тоже укрепился за счет кадрового потенциала Российской Федерации. Там во многих подразделениях управляют кадровые офицеры.

Вы же понимаете, создать с нуля бригады и корпуса сложно. А у нас есть разведка, мы многое знаем. Есть данные, кто этими корпусами руководит, бригадами, батальонами — российские офицеры.

Например, в ДАП у сепаров в какой-то момент изменилась тактика. Если раньше они пытались «тупо штурмонуть», то потом все это изменилось. Они притащили много артиллерии. Перед атаками подавляли нашу артиллерию, а уже потом штурмовали.

Чувствовалось, что это было уже нормально спланированное мероприятие с артиллерией, с минометами, с танками, с правильным штурмом. Это все и в эфире слышалось, и чувствовалось по результатам.

У них была привычка: выскочить, прокричать «Аллах акбар!», стрельнуть. Хотя были славянской внешности. Но там были и чеченцы, и весь этот сброд.

Как-то 79-я бригада взяла в плен часть сборняка этого «Гиви» и «Моторолы». «Сборняк» — потому что у них были проблемы с тем, кто может воевать.

Один пленный говорит: «Я такой-то из Санкт-Петербурга, позвоните моей маме». При нем был мобильный телефон, сразу позвонили. Спросили: «Где ваш сын?» — Она говорит: «На Север поехал деньги зарабатывать». У него были ранения, несовместимые с жизнью, он погиб.

Мы раненым пленным оказываем помощь. В Шахтерске у нас был один сепар с серьезным ранением ноги. Его вместе с нашими ранеными отправили.

Те, кто не был ранен, оставались с нами. Мы с ними общаемся, они говорят: «Нам рассказывают, что вы уничтожаете города, артиллерией работаете».

«Вот вы с нами уже три дня. Где наша артиллерия? Работает? Не работает. А по нам же постоянно работает».

То есть они осознали, кто по кому бьет.

Когда мы выходили из Шахтерска, забрали их. Видно испуг в глазах — думали, что их сейчас будут расстреливать. Мы их загрузили вместе с нашими ранеными, вышли. Они со мной ездили не меньше двух недель. Их у меня было восемь. Один из них русский, но шифровался. У него даже документов не было.

В то время мы сами меняли. Был там у них командир сводной бригады, которая против нас воевала — Кононов. Чтобы забрать своих солдат, я держал с ним контакт. Говорю: «Вот ваших восемь, моих у вас три и еще два раненых — пять, я готов поменять всех на всех». А тот тянул, обвинял нас в чем-то.

В какой-то момент я не выдержал. При пацанах, которых мы взяли в плен, позвонил ему, телефон на громкую связь поставил и говорю: «Так что, вы поменяете или нет? Они уже со мной две недели ездят!»

Тянули они очень долго, но в конце концов я своих забрал.

Еще Сунь Цзы говорил, что первое задание врага - "посеять в головах солдат неверие в своих командиров"

У меня нет перечня того, чего мы не делаем. Есть скорее то, «что надо делать».

Например, у меня пункт постоянной дислокации — Дружковка, Константиновка. Мы должны убедить мирное население, что нас не нужно бояться. Думаю, что эту задачу сейчас мы выполнили, нареканий от местного населения практически нет.

Самое главное — это не делать плохо.

Возможно, мне повезло, но у меня не было проблем с пополнением, которое ко мне приходило.

Мое понимание таково: солдат, сержант, офицер, генерал — каждый из них «СОЛДАТ». Мы все солдаты для нашей Родины.

Разница только в том, что у солдата-гранатометчика или пулеметчика круг обязанностей уже и меньше степень квалификации. Ему не надо иметь тактические, оперативно-тактические знания, разбираться в технике и тому подобном.

А офицер — это такой же солдат, просто у него должно быть больше знаний, у него большая ответственность.

Еще Сунь Цзы говорил, что первая задача врага — «Посеять в головах солдат неверие в своих командиров».

Так, в Первой Мировой войне, солдатам внушали неверие, а немцы при этом браво наступали.

Меня до глубины души возмущает, как некоторые передачи показывают солдата на передовой — голого и босого — а министр докладывает, что все одеты.

Надо на самом деле разобраться. Чья это ответственность? Министра или какого-то сержанта по материально-техническому обеспечению?

Именно сержант отвечает за то, чтобы у него люди были накормлены, одеты, в тепле и с боеприпасами. Это не министр делает.

А сержант на камеру говорит: «Нам ничего не дают». Он — тот человек, который должен поехать, получить, привезти и раздать. Он этого не сделал. Но обольет грязью всех — а журналист это все снимает и думает, что это нормально.

У нас сейчас форма в разы лучше, чем была. Это раз. Второе — она есть на всех. И если кто-то не одет в эту форму, то это недоработка конкретного сержанта, старшины, который должен этим заниматься.

Еще полгода назад были проблемы с резервами, из которых выдавалась форма в случае повреждения. Сейчас обменный фонд накапливается, сразу на многих его не будет.

У нас есть тенденция, что некоторые военнослужащие говорят: «Ее уже нет, она уже плохая, я уже ее стер». А никаких действий особых не было. Просто один человек за собой следит, находит возможности помыться, побритися, а кому-то просто лень. Он как жил где-то у себя, так и здесь — зачуханный, нестриженный.

Суровый ли я командир?

Не бывает нестрогих командиров. Если командир не строг, значит, нет подразделения. Это 100%. Только требовательный человек может быть командиром. Причем наибольшая требовательность — это к себе.

Когда мы обучаем сержантов, командиров взводов, то используем принцип «Делай как я или лучше меня». Соответственно, так же они учат своих подчиненных.

Человек должен быть лидером и по морально-деловым качествам, и по своему опыту.

В Вооруженных Силах не должно быть такого, чтобы добровольцев отбирали на задание — есть подразделение, ему определяется задача. Абсолютно все задачи имеют ту или иную степень риска. Есть с большой степенью риска, с большой степенью вероятности того, что задача не выполнится. Но мы для этого и служим.

Если мне определили задачу взять Саур-Могилу — у меня даже мысли не возникнет ее не выполнить.

Но самое главное для командира — никогда в жизни никто никого не обманывает. Если это задача трудная или сверхтяжелая — об этом должны знать все, до последнего солдата, и понимать, что их ожидает.

Иначе вообще ничего не будет.

У нас лучшие, храбрые солдаты. Когда они знают степень риска, понимают, как мы будем действовать, они смело и инициативно задание выполняют.

Оксана Коваленко, Галина Титыш, опубликовано в издании Украинская правда

Перевод: Аргумент 


Теги статьи: АТОБойцы АТО

Дата и время 15 февраля 2016 г., 12:00     Просмотры Просмотров: 1472
Комментарии Комментарии: 0

Похожие статьи

«Наших там зажали»: Боевики под Горловкой несут большие потери
Светлодарская дуга превратилась в адскую лотерею: чем обернулась победа сил АТО на Донбассе
Новый "двухсотый": в сети показали очередного ликвидированного террориста "ДНР"

Противостояние на Донбассе: в штабе назвали самые горячие точки
Порошенко: Сорок медицинских машин «Хаммер» направлены в район проведения АТО
Железнодорожники попались на краже топлива в АТО: сливали по 300 литров за раз

Ярая сторонница «ДНР» пожаловалась на серьезные проблемы боевиков
"Якби росіяни знали які сили вони пробудять в українцях, розв’язавши війну з Україною, то тричі б остереглися це робити," – Матвієнко
Сутки в АТО: 39 обстрелов, пострадавших нет

На Житомирщині суд переглянув запобіжний захід жінці, котра застрелила героя АТО
Ситуация в АТО: боевики атаковали бойцов ВСУ, но нарвались на "ответку" из гранатометов
"Пушечное мясо" иссякло": стало известно, кем Россия заменила террористов на Донбассе

Комментарии:

comments powered by Disqus
11 декабря 2017 г.
loading...
Загрузка...

Наши опросы

На чьей вы стороне в событиях под Радой?







Показать результаты опроса
Показать все опросы на сайте
0.096928